Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

полностью фундированным позднее археологическими работами А.А. Узянова, А.В. Кашкина и В.В. Енукова мнением ученого, позволим и иное направление для сравнения: одновременными Древней Руси византийскими акритами — военными поселенцами, крестьянами-пограничниками. По «Книге Большому Чертежу», и к востоку, и к западу от округи Курска проходили важные дороги — «шляхи» (Муравский, Изюмский, Бакаев, Свиной), по которым «татарове» доходили до Оки, Орла, Карачева (КБЧ, 1950. С. 102–103). На все броды и уязвимые места на этих «шляхах» посылались разъезды — «сторожи» из Курска, причем зачастую использовались старые укрепления (Там же. С. 154–155). Некоторые из этих городищ (Городенское, например) находились в 80 км к западу от Курска, вниз по Сейму. Общая же площадь самого «укрепрайона» — 50 х 34 км (Шинаков, 1980а. С. 131), на которой в IX — начале XI в. помещалось почти 200 поселений, а в XII–XIII вв. — свыше 70 (Узянов, Кашкин, 1987. С. ПО). По этническому составу — это одно из северянских племен («семцы» или «семичи», см.: Щавелев, 2002. С. 14–35) и переселенцы с Северо-Запада Руси.

Вероятно, и отселение местных северян, и переселение сюда представителей иных племен первоначально связано с событиями 1024–1036 гг., когда северяне поддержали Мстислава Тмутараканского, а после его смерти могли подвергнуться репрессиям со стороны Ярослава Мудрого. Во всяком случае, по данным археологии, Среднее Посемье и часть Подесенья значительно запустевают именно в этот период. Об этом писал Б.А. Рыбаков, указывая как причину печенежскую угрозу (Рыбаков, 2003. С. 47). На решения Любечского съезда 1097 г. как на стимул заселения Посемья в том числе указывает В.В. Приймак (Приймак, 19976. С. 10). До и после середины XI в. заселение здесь более плотное, но с разным этнокультурным обликом: языческо-христианским позднероменским до и общерусско-христианским после этого рубежа. Эти переселения проходили еще в рамках единого Древнерусского государства с общей системой управления («коллективный сюзеренитет»)[248], но с раздельными после Любечского съезда 1097 г. источниками доходов отдельных ветвей династии Рюриковичей. Усилившийся на рубеже XI–XII вв. распад общинных связей, в связи с дальнейшим развитием товарно-денежных отношений на Руси (судя по «Уставу Владимира Мономаха» и Пространной редакции Русской Правды), несколько упрощал эти мероприятия. Сохранение (и даже временное усиление при Владимире Мономахе и Мстиславе Великом) центральной власти делало возможным реализацию масштабных переселений, вероятно, стимулированных не только фискально-экономическим интересом, но и новым витком интеграционно-христианизаторской активности такого ненавистника «поганых» — язычников, каким был Владимир Мономах. Вспомним хотя бы уже упомянутое изгнание в 1121 г. берендеев, единственной «виной» которых могло быть их язычество. В целом, однако, этноконфессиональный аспект переселений русских князей волновал мало. Недаром в начале XIII в. в немецкой «Хронике Ливонии» звучат нотки осуждения подобной русской практики. «Ибо русские короли, покоряя оружием какой-либо народ, обыкновенно заботятся не об обращении его в христианскую веру, а о покорности в смысле уплаты податей и денег»[249].

Первые данные о насильственном переселении целого племени извне в глубину Руси именно с этими целями можно отнести к 1057 г. В ПВЛ об этом говорится кратко: «Победи Изяславъ Голядь» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 60 об.). Позднее голядь упоминается на р. Протве (1147 г.), откуда Святослав Ольгович переселил ее (Там же. Л. 125), скорее всего, в Черниговское Подесенье, где существуют до сих пор топонимы Голяжье и Голешовка[250]. На этом основании делался вывод, что и поход 1057 г. был на Протву, а голядь — это автохтонное дославянское население региона (Хабургаев, 1979. С. 139–140). Однако вряд ли возможно существование после правления Ярослава еще не покоренного балтского племени в центре Руси. Что же касается событий 1147 г., то они относятся к борьбе между правителями разных княжеств, в ходе которой один из них (чернигово-северский Святослав Ольгович) для ослабления соперника (смоленского князя Ростислава) переселяет в свою землю часть его подданных, а не покоряет независимое племя. С другой стороны, сохранение последним своего этнонима говорит о его особом статусе, чужеродном для местного славянского населения. В то же время об одинаковом по названию «народе галиндов» («голядь» — русская транскрипция этого этнонима) (Топоров, 1980; 1983) имеется интересная легенда в «Хронике земли Прусской», завершенной в 1326 г., но повествующей в данном случае о событиях, случившихся задолго до переноса Тевтонского ордена в Пруссию. В легенде излагается вполне мифическое основание для опустошительного похода «всех пригодных к военному делу галиндов» «в соседнюю христианскую землю». Затем «христиане, погнавшись за ними огромной толпой, напали на них и убили, не встретив сопротивления; узнав об этом, судовы и прочие соседние народы вошли в вышеупомянутую землю Галиндии и женщин, и младенцев, и прочих оставшихся в живых увели в вечное рабство, и так земля эта по сей день остается в запустении» (Петр из Дуйсбурга, 1996). Поскольку название земли «Галиндия» сохранялось и во времена Тевтонского ордена, известно, что она располагалась между Пруссией, Мазовией, Судовией (землей ятвягов) и северной частью Берестейской земли Руси с городами Дорогичин, Сураж, Бужеск и Бранеск (Брынеск) в междуречье Буга и Нарева. Таким образом, под «христианской страной» того времени может пониматься либо Польша (в 1047 г. Мазовия снова стала ее частью), либо Русь (причем владения именно Изяслава, старшего сына Ярослава Мудрого) (Рапов, 1977. Карта I). Польские источники, подробно описывая походы на язычников, упоминают при этом поморян, пруссов, ятвягов, но не галиндов, что вряд ли было бы естественно в случае их проживания на польских границах как этнического целого. В этом контексте описание похода Изяслава в ПВЛ лишь ставит все точки над «і». Исчезнув на польско-русском пограничье, галинды/голядь фиксируются на восточной окраине Смоленской земли. Возможно, выбору этого региона способствовал обмен волынских (пограничных с мазовецкими галиндами владений Игоря Ярославича) на смоленские земли в 1057 г. А после междоусобной войны 1147 г. и на северной окраине Черниговской земли, в том числе в ближайшей округе древнерусского «Брянеска» на Десне. Скорее всего, Святославом Ольговичем они воспринимались как коллективная «челядь» всего дома Рюриковичей, что и дало ему «право» на переселение голяди для увеличения числа своих подданных — «людей», челяди или смердов. Фраза «взя люди Голядь… и тако ополонишася дружина Святославля» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 125) не дает точных указаний на социальный статус голяди. Не исключено, что, будучи в Смоленском княжестве «людьми», то есть свободными крестьянами-данниками, они переселялись на Черниговщину уже в качестве военнопленных — челяди либо частновладельческих (у дружинников Святослава) крестьян-смердов, жителей сел, но не весей (как «люди»). Насильственное (а не добровольное, как для большинства «своих поганых») переселение до этого враждебных «христианам» галиндов подальше от границ вполне соответствовало задачам как обеспечения безопасности этих границ, так и внутренней хозяйственной колонизации.

Голядь в этом случае занимала пустовавшее славяно-кривичско-вятичское пограничье в верховьях Протвы